На пепелище воспоминаний

(свидетельство очевидца Одесских событий 2 мая 2014 года)

        Бывает, знаешь человека «тысячу лет», и вдруг, неожиданно открывается что-то ещё, ранее неизвестное. Я знал, что Михаил был одесситом, но после поступления в институт, обосновался в Москве. Не помню уже, по какому поводу мы сидели с ним в кафе, потягивая пиво у барной стойки, тихо беседуя о том, о сём. 

         На большом экране за барменом шли новости, без звука, и в сюжете, на который мы, казалось бы, и не обращали внимания, увлечённые разговором, вдруг замелькали известные всему миру кадры пожара в одесском Доме профсоюзов и беснующейся толпы на площади Куликова поля. Увидев этот сюжет, Михаил вдруг изменился в лице и глухо сказал:

        — В тот день я тоже был там.

        — На Куликовом поле?

        — И в Доме Профсоюзов… – Он опустил голову и исподлобья, с какой-то болью в лице, посмотрел на экран, и через минуту — совсем отвел глаза.

         Я много знал и помнил о трагедии в Одессе 2 мая 2014 года, но не мог не попытаться узнать о том чудовищном дне у очевидца. На мою просьбу, Михаил, несколько помедлив, словно собираясь силами, начал свой рассказ:

          — Вечером 1 мая мы с сестрой Ниной, — ты же её помнишь? — я кивнул, — приехали повидаться с родителями. Нина школу заканчивала в Москве, потому что поступать планировала в  первый мед, и родители отправили ее ко мне, на подготовительные курсы. Сейчас она уже врач, ассистент кафедры. Как время бежит… – отвлекся от повествования Миша, но быстро продолжил. 

        — Наш дом в Одессе совсем недалеко от Дома Профсоюзов, на другой стороне от ЖД вокзала, окна моей комнаты выходили на Старосенной парк. Папа был в командировке, и мама нас очень ждала, наготовила все наши любимые яства, весна во всю бушевала уже в Одессе. Наш самолет прилетал вечером, а с утра мама сходила на демонстрацию. Мы еще с Нинкой потешались, мол, Советский Союз может разрушить, но не в наших родителях. Мама с большой теплотой рассказывала о том, что народу было много. Повсюду пестрели флаги – одесский, трехцветный с якорем, красный флаг Победы, даже украинский кое-где. Звучали песни военных лет, старые советские песни. И они с соседкой послушали, о чем говорили организаторы с трибуны. Она не помнила имя парня, только фамилию запомнила, Давыдченко. Говорил он складно, разумно. Ни к чему агрессивному не призывал. О статусе русского языка для Бессарабии, о федерализации, о том, что у нас должен быть свой путь, не русский, не западный, а свой. Прям, как бальзам на души бывших советских одесситов. Вообще было две точки – на Куликовом поле собирались русскоговорящие, за федерализацию ратующие граждане. А у памятника Екатерины, недалеко от Потёмкинской лестницы, евромайдановцы. Никаких яростных стычек между двумя группами активистов до того времени не было. Ну так, словесные перепалки на местных телеканалах и всё. Мирно, спокойно, по-одесски, местечково. Мы с Ниной слушали маму в пол-уха, уставшие после перелета. И в итоге, разбрелись по своим комнатам. 

       Нинка даже вечером к подруге ускакала ненадолго. А на утро мы отсыпались чуть не до часу дня. Мама накрыла к обеду, и мы плотно откушали её фирменного борща со свежим хлебом, салом, зелёным лучком. До сих пор помню то ощущение сытости. 

        Миша замолчал, горько вздохнув. Я сидел тихо и боялся пошевелиться, боясь спугнуть ту картинку, что рисовалась мне от рассказа приятеля. А он продолжал:

         — Я сел смотреть кино и не планировал никаких передвижений. А Нина отправилась в папин кабинет к компьютеру, у неё шла активная подготовка к ЕГЭ. Но то и дело она выкрикивала нам с мамой из открытого кабинета:

         — Мам, а чо у вас там происходит? Тут стримы из Александровского парка и с Греческой. Какие-то столкновения, с какими-то футбольными фанатами. Есть жертвы, ну в смысле, раненые. 

         — И причем тут мы? – спросил я отстраненно. – Ты спасать пойдешь?

         — А что? – огрызнулась Нина, – я, между прочим, ненавижу таких как ты, пофигистов, Миш! Наша хата с краю, только бы нас не трогали, бла-бла-бла. 

        — Начинается… – вздохнул я и отмахнулся от сестры с её альтруистическими порывами. А вот мама нет. Она начала тоже охать и ахать, поддерживать Нинку в её желании пойти помочь раненным. Я понял, что дело пахнет керосином. И решил, что всё равно хотел пройтись после обеда, надо было купить наушники, ибо свои я потерял, а вечное кудахтанье моих девочек выдерживать долго я уже не мог в силу возраста, вкусив взрослого и самодостаточного одиночества. Поэтому сказал: 

        — Так, ладно, мам, я пойду с этой Матерью Терезой, а то, зная твой генеральский характер, ты сейчас там ещё на броневик влезешь с лозунгами «Ленин жив!». – Мама кинула в меня кухонное полотенце и улыбнулась, отпускать Нину одну она не хотела, а с сыном – очень даже можно. 

        Сестра, накидывая кофту поверх футболки, не отрываясь читала стримы и говорила:

        — Нужны бинты и перекись, пишут, принести надо на Куликово поле, типа туда свозят раненных; а ещё я тут с одной девушкой списываюсь, она подскажет куда и как все отнести. 

         Я ещё подумал, как они быстро организовались, и впрямь меня потом ещё несколько раз не покидала мысль, что всё как-то очень уж чётко организовано. И те сообщения, и звонки Нине от какой-то девушки из интернета, из стримов, были похожи на руководство к действию или попытка согнать на Куликово поле побольше людей. Но это я потом уже анализировал. А тогда, где-то после обеда, точнее время и не вспомню, мы вышли из дома, на улицах было довольно спокойно и пустынно. Мы подошли к первой аптеке, прямо у остановки пригородных автобусов, с торца ЖД вокзала, что прямо на Старосенной парк смотрит, – «Закрыто».    

        Странно, подумал я. Мы пошли дальше, обогнули здание вокзал и нырнули в переход. На Пушкинской аптека тоже оказалась закрыта. Нинку несло вниз по улице, и я, с нескрываемым уже интересом, шел следом и мне, откровенно говоря, всё больше не нравилась эта идея. Чем ближе к Греческой мы подходили, тем больше становилось людей и шли они все в одну сторону, на Преображенскую (бывшую Советской армии). Мы даже не заметили, как влились в поток. 

         О, ещё один момент шокировал по пути: свежее нарисованная свастика на билбордах остановок на Пушкинской. Я не поленился и подошел ближе – краска едва успела высохнуть. Нина бесконечно делала фото и видео. И вдруг на Троицкой, куда мы свернули, я остолбенел от картины, которую увидел: впереди шла пара, офисного вида, ну в смысле одеты были довольно стандартно и женщина, почему я и запомнил, была в кожаной юбке и пиджаке. Ну, знаешь, такая Клара Цеткин, красной косынки не хватало на голове только.

        Миша ухмыльнулся и жадно отпил из бокала уже тёплое пиво:

        – Эта дама в кожаном что-то громко выкрикнула вдруг в сторону припаркованной машины и только тогда я заметил, что на машине московские номера. Обычный черный паркетник, сзади значок «ребенок в машине». И вот эта дама хватает булыжник и с криком «кляти москали» швыряет в окно этой машины. Как она не разбила окно, ума не приложу, но ярость в ней была такая, что мне стало не по себе. Дальше – больше. 

        В одном переулке от Преображенской мы увидели лежащего на земле парня, вокруг него толпились молодые ребята, кто-то говорил по телефону, кто-то его трогал – живой ли, так как он реально лежал без сознания или мне так издалека показалось. Моя Нинка ринулась к парню, стала спрашивать, что с ним, вызвали ли скорую. Я стоял на другой стороне улицы и смотрел по сторонам. Вдалеке по правую руку уже виднелась Греческая, там было много народу, какая-то суета. И я все пытался разглядеть – где тут кто – фанаты, которые якобы стали зачинщиками беспорядков, евромайдановцы и те, кто им противостоял, ну эти, с Куликова поля которые. Некоторые были с повязками из скотча разных цветов. Но понять кто из них кто, было сложно. Они все были как-то перемешаны. С белым скотчем и синим. Или я путаю цвета. Не суть. Понять, где “наши”, а где “враги” я не мог. Оттащив Нину от лежащего на земле парня, так как подошли врачи скорой помощи, и она явно не могла ничем помочь, хоть и хотела, мы отправились дальше на бывшую улицу Советской Армии (Преображенскую). Выйдя на углу перед Соборкой, мы остановились с Ниной у Цветочного магазина «стекляшка» и попытались понять, что вообще здесь происходит. 

         — Мы обычные зеваки, Нин, 5 минут и уходим, отнесём твои грёбаные бинты и перекись в Дом Профсоюзов и домой, — сказал я сестре, оглядываясь по сторонам. Я был шокирован увиденным. Я просто не мог поверить, что всё это происходит в моей любимой провинциальной Одессе, городе, который я знал, как мне казалось, любил и куда меня всегда тянуло. Но сейчас… 

        Михаил снова отхлебнул пива. Помолчал немного и продолжил: 

        Справа от нас было здание  главного отдела милиции города. Преображенская была перекрыта в сторону Привоза цепочкой милиционеров примерно в 150 метров от нас, и как раз там, возле здания милиции, я обратил внимание на большой туристический автобус, из которого выходили молодые люди. На выходе им выдавали палки, цепи, балаклавы, шарфы с символикой футбольного клуба (не то харьковского, не то донецкого, я в них не разбираюсь). Это были молодые ребята, они тут же выстраивались колонной, не сами, ими руководили, был там один с громкоговорителем, он-то и завёл те самые пресловутые кричалки: «москаляку на гиляку», «слава Украине – героям слава», «москалей на ножи» и что-то ещё, я уже не вспомню. Они шли мимо нас, как солдаты, чеканя шаг, к ним подбегали молодые одесситы, подстраивались, вливаясь в ряды этих нацистов, типа добровольцами, нелепые такие, в велосипедных шлемах, с флагами Украины и чуть не кухонной утварью на манер оружия. 

       Нина снимала, ошалевшие глаза её были огромными и испуганными. Шли эти «фанаты» в сторону Греческой, откуда доносились крики и шум. Разглядеть в той стороне было ничего невозможно: просто месиво из людей. Нина было потянулась за ними со своим телефоном в руке. Я схватил её за руку, мне всё больше было не по себе, хотелось домой, забыть, развидеть всё это… Но я больше тогда инстинктами жил, рассуждать и анализировать я стал уже позже, осознавая, что именно так, наверное и начинались еврейские погромы или революция 1917-го года, шествия «чернорубашечников» в Италии или сходки национал-социалистов в Германии в 30-х годах… 

         Мы с Ниной быстрым шагом шли от Преображенской, и на углу параллельной улицы я увидел маршрутку, мы подорвались, вскочив в последнюю минуту в микроавтобус, и он тронулся. Люди в автобусе сидели отстраненные и спокойные, мирно беседовали о самых обычных вещах, о маёвках, шашлыках, Привозе, начале летнего сезона, дети ёрзали на коленях родителей, подростки тихо дерзили, толкнувшей их бабке с баулами, пробиравшейся на выход у Привоза. 

         Поскольку маршрутка была первая попавшаяся, она не шла к нашему дому непосредственно, и мы тоже вышли на Пантелеймоновской. Нина твердо сказала, что нам надо отнести бинты и перекись на Куликово поле. Ей продолжали приходить сообщения от той девушки, которая будто руководила Ниниными перемещениями. Я спросил, кто тебе всё время пишет и звонит? Что за настойчивость? Нина ответила, что девушку эту она не знает, познакомились в комментариях под стримом, она якобы активистка «антимайдана» и очень просит Нину поскорее прийти на Куликово поле, мол там сейчас много раненных с Греческой и им нужна помощь. Меня это крайне смутило. Но остановить сестру я не смог, она рвалась к этому Дому Профсоюзов. 

        Когда мы шли к площади, которая, собственно, и называлась Куликово поле, просто большая брусчатая площадь с величественным, в советском стиле, зданием Дома Профсоюзов и парком из сосен по периметру, место очень масштабное и там случалось даже цирк Шапито раскидывал свои палатки, в праздничные дни там продавали сахарную вату и любили гулять мамочки с детьми. 

         Я раньше никогда не обращал внимание на этот самый Дом Профсоюзов, мне кажется, я даже и не знал, что он именно так называется, просто дом с колоннами, всегда закрыт, за ним Среднефонтанская улица с очень оживленным движением и железная дорога. 

         Подходя к зданию, мы увидели следующую картину: там стояло три палатки, вернее два навеса и одна брезентовая палатка. Стояли они явно давно и все вокруг было обжито. Из динамика под первым навесом звучала какая-то непритязательная музыка, стоял большой казан для полевой кухни на чёрном железном поддоне, который потом каким-то странным образом окажется в моих руках. Там стоял мужчина и говорил по телефону, яростно жестикулируя и явно с кем-то ругаясь. Мы подошли к группке обычных людей. Там была женщина средних лет, с хвостиком, блондинка, невысокого роста, мама с больным сыном, запомнился мне этот мальчик, ибо мама держала его за руку, а на вид ему было лет 19-20, у него на глазах была плёнка – бельмо, подошла смешная бабулька с ломиком, и ещё одна с большой вещевой сумкой, говоря, что принесла свои бинты эластические и начала реально из сумки доставать свои грязные бинты. Я поморщился, до того противно стало. Мы спросили у них – много ли раненных, что вообще происходит и куда отнести эти самые бинты и перекись. Они понимали не больше нашего. Но никаких раненных мы там не увидели, хотя народу предостаточно сновало туда-сюда, никто не мог объяснить нам, что, собственно, случилось и зачем народ сюда сгоняют такие вот, как Нинина новая знакомая в телефоне… 

        Я начинал злиться. Мне всё больше это не нравилось. Нине кто-то сказал, что отнести бинты и перекись можно на второй этаж к медсестре, куда она тут же и отправилась, в мгновении ока взлетев по лестнице Дома Профсоюзов и вбежав в открытую дверь, я и глазом не успел моргнуть. Я впервые видел открытой дверь Дома Профсоюзов. 

        Чтобы не стоять и не слушать сплетни всех приходящих зевак и просто проходящих мимо любопытных одесситов, я отошёл ко второму навесу. Это была мемориальная доска с фотографиями «небесной сотни», а прямо напротив неё стояла та самая брезентовая палатка, которая являлась импровизированной церквушкой. 

         Вдруг мужик, который стоял под первым навесом и болтал по телефону, начал кричать, чтобы все хватали всё и скорее бежали в Дом Профсоюзов, типа «Все в укрытие, они уже близко», или типа такого. Я подошёл к нему, пытался что-то спросить, он меня оттолкнул и сказал: «Бери подставку», сам он взял казан и побежал к двери в Дом Профсоюзов, так эта чертова черная подставка под казан оказалась у меня в руках, и я, влекомый стадным чувством и общей суетой, понёс её в само здание. Толкотня началась у самой двери, в неё влетали те самые зеваки и сочувствующие: бабушка с ломиком,  со слепым взрослым сыном, блондинка с хвостиком, кто-то нёс колонки и аппаратуру, кто-то ковырял брусчатку и воротил из оставшихся под навесом столов и стульев что-то типа баррикад…

        —  Какая-то дурацкая самодеятельность – подумал я, – как в плохом кино. Я застрял в дверях с этой дурацкой, покрытой сажей подставкой, кто-то отпихнул меня в спину и я налетел этой железякой на какую-то барышню, та меня смачно обматерила и толкнула в ответ. 

         Волной людей меня внесло в Дом Профсоюзов. Я поспешил тут же избавиться от этой чертовой подставки и обнаружил, что весь испачкался: и мои голубые джинсы, и свитер были в саже, не говоря уже о руках, я чертыхнулся и стал пробираться к выходу. Распихивая копошащийся у входа народ, через пару минут я смог-таки, не без труда, выйти на улицу и вдруг обмер: вдалеке, за соснами, там где проходит дорога с трамвайными путями, где здание почты и дом журналиста, стоял тот самый автобус, а из него выбегали, не выходили, а именно выбегали, выскакивали, выпрыгивали, те самые ребята, что шли нацистским шествием по Преображенской ещё каких-то 30-40 минут назад! 

       Я замер. «Нина! Где Нина, блядь!» — грязно выругался я вслух и повернул обратно в здание, народ словно ошалел, и я еле протиснулся в узкую створку дверного проёма. В первый раз оказавшись в Доме Профсоюзов, я даже не огляделся, мне было неприятно и хотелось поскорее покинуть здание, словно меня кто-то невидимый за шкирку поднимает и выбрасывает наружу, как котёнка. 

         Внутри было темно, только помпезная лестница посередине и два её черных зловещих крыла, распахнутые в обе стороны, были освещены большим мутным окном. Воздух внутри был спёртый и видно было, как в лучах солнца, что пронзали стрелами лестницу, витала пыль и страх. В самом центре на лестнице, подсвеченная этой чудовищной оконной иллюминацией, стояла моя сестрёнка Нина, мой маленький хрупкий воробей. Она продолжала недвижимо стоять в центре этого хаоса и снимать своим маленьким телефоном всё, что происходило вокруг. 

        Я опомнился и заорал: «Нина! Ко мне! Сюда! Нина, я здесь!». Но она не слышала и, как в замедленной съёмке, спускалась по ступенькам: одна, другая, третья… Она ползла, словно в вязком желе из людей и безумия, будто была парализована. Я подскочил за три шага от двери и прыгнул через три ступеньки к ней. Схватив её за руку, я резко дёрнул, так, что она чуть не упала и не выронила свой телефон. Я стал неистово пробираться наперекор людскому потоку, расталкивая локтями. Это длилось какие-то секунды, но мне казалось, что прошла целая вечность. Нас материли, отпихивали и не давали пройти, но остановить меня или ту силу, что выталкивала меня из здания, было невозможно. Ты знаешь, Илья, что я агностик и мне не свойственны мысли про всякие религиозные чудеса, но нас реально словно что-то вынесло оттуда. Я не могу объяснить это даже себе. 

        Резко повернув вправо от двери, я стал тащить Нину, и мы оказали у края лестницы, там не было ступенек, я спрыгнул в бок, хоть было и высоко, словил Нину и мы стали быстрыми шагами идти к деревьям справа от Дома Профсоюзов. Только там я позволил себе оглянуться. Мы остановились на уровне крыльца и колонн и увидели, как дверь в Дом Профсоюзов, откуда две минуты назад мы выскочили, уже захлопнулась, а к лестнице, сметая на своем пути палатку, мемориал «небесной сотне» и навесы с нехитрыми дурацкими баррикадами из столов и стульев, неслась оголтелая толпа. 

        Я их узнал. Особенно мне запомнился тот рыжий, с бородой и огромной якорной цепью. Он с легкостью играл ею, словно она была невесомая, но которая запросто могла перешибить хребет даже такому рослому и крепкому парню, как я. Я держал руку у рта, чтобы сдержать сдавленный крик, я понимал, что внутри люди и что ничем хорошим это точно не закончится. Другой рукой я крепко стискивал руку сестры и вдруг почувствовал, как она вырывает её и начинает бежать в сторону. Буквально в 10 шагах от нас, между обычными прохожими и зеваками, стояли милиционеры. Их было человек 5 или 6, я уже не помню. 

        Моя Нина подбежала к одному и схватив за лацканы его камзола начал трясти и кричать: «Помогите им! Там же люди! Там их много! Сделайте что-нибудь!» Она подходила то к одному, то к другому. Била кулачками своими им в грудь и кричала, кричала, кричала, а слёзы лились из её глаз…

         Я схватил снова её за руку и выдернул из этого порочного ментовского круга, грязно ругнувшись: «Пидоры вы, а не менты». И знаешь, что, Илья? Они не шелохнулись! Они глаз на нас не подняли, они просто отворачивались…

        Миша раздраженно сплюнул в сторону и взъерошил свои тёмные волосы. Было видно, как ему тяжело даются эти воспоминания. Прошло десять лет, а он видел их опущенные головы и не мог понять: «Как так можно было? Бездействовать…»

          Мы отставили наши пивные кружки. И я заказал виски. Мы выпили, и Миша продолжил свой рассказ. 

           — Мы быстрыми шагами стали идти в сторону Среднефонтанской, вернее даже Семинарской, ведь именно там был мост над железнодорожными путями, который и приведет нас к дому. 

         Взбираясь на мост, я увидел соседей, Алесю и Игоря. Мы окликнули их и остановились на середине моста, чтобы перевести дыхание. Алеся и Игорь встревоженно смотрели на нас и не понять, что случилось. Как вдруг Игорь перевел взгляд с меня, который сбивчиво рассказывал, что мы сейчас видели и пережили, он смотрел поверх меня вдаль округлившимися глазами. Алеся сдавлено вскрикнула и прижала рот рукой. Мы с Ниной повернулись. 

        Над зданием Дома Профсоюзов, которое прекрасно было видно с высокого моста,  чернел густой дым. Я прижал к себе заплакавшую Ниночку, и сжал свой кулак до боли. 

         — Они подожгли его! Игорь, мы только что были там, там люди внутри! Это звери, ты бы их видел, безумие, нет слов, нет слов,  — повторял я, когда Игорь и Алеся взяли нас под руки и силой повели с моста, поскорее в переулок, к дому. А потом… 

        А ничего потом. Рыдающая мама. Нина, замолчавшая на два дня, отвернувшись к стенке на своем диване и отказывавшаяся кушать. Тётка по папе, которой позвонила мама, рассказать, что случилось, сказала язвительно: «И шо они туда попёрлись?! Тоже мне, антимайдановцы нашлись. Пусть в свою Москву едут и сидят со своим Путлером!» 

          Мама пыталась ей возражать, спорила, взывала к здравому смыслу, пока я не подошёл и не взял у неё телефон: «Больше никогда сюда не звоните!» — сказал я и бросил трубку. 

        Я навсегда вычеркнул этих людей из своей жизни. Знать их не желаю. Папа потом по телефону пытался оправдать свою сестру: мол, это всё её муж-западэнец настроил против нас, что она всё равно его сестра и когда всё уляжется она поймет, я быстро закрывал эту тему. 

         И знаешь, я был прав: проходя не единожды потом мимо дома тётки, я видел на её балконе развивающийся жовто-блакитный флаг. Флаг, который для меня навсегда залит кровью и подожжён, как Дом Профсоюзов. 

       Туда же отправилась и моя двоюродная сестра Таня из Арциза, которая в ленте одной из соцсетей написала комментарии: «гей хлопцы, так их, жгите калорадов!». Нет у меня больше сестры Тани и всей её семьи, нет больше этого куска моего детства у бабушки, что связано было с домом, где теперь живёт Таня. 

         И одноклассников тоже многих у меня теперь нет. Под моим постом в соцсетях, который я написал сразу, как вернулся домой, они писали: «вали в свою масковию» или «жги рашку-парашку», они не стеснялись в выражениях, проклиная и глумясь над теми, кто погиб в Доме Профсоюзов. 

         И мне стало страшно за эту страну, где молодые тридцатилетние ребята и девушки пишут такой бред, думают так, желают смерти незнакомым людям только за то, что они имеют отличное от них мнение. 

         Улетали мы с Ниной 8 мая, забирая и маму из этого страшного города. 

Из города, который ехал в маршрутках мимо сгоревшего Дома Профсоюзов и даже головы не поворачивал. Из города, который был поставлен на колени и даже не заметил этого. Как когда-то проститутка-Одесса пекла пирожки румынским фашистами и предавала своё немногочисленное подполье, так и сейчас Одесса, подхватив подол, неслась с голой жопой подальше от правды и справедливости, туда, где выгодно и сытно, «наша хата с краю».

        Мне грустно, что я родился в этом городе, мне больно, что всё равно мыслями я возвращаюсь в то хорошее, что с ним связано. 

        Мама и Нина продолжают любить свою Одессу и лелеять надежду, что вернутся туда ещё, в наш дом, в наш двор, в наши любимые места, обнимут наших дорогих соседей, сходят на кладбище.

          А во мне, словно что-то сломалось, знаешь, рухнула моя «Пальмира», её сожгли, изуродовали. 

         Миша резко замолчал. Было видно, как ему больно. Сколько горести и страданий доставляют ему эти воспоминания. 

        Тогда я, положив руку ему на плечо сказал: Бро, мне так жаль, я не знал, прости, что своим любопытством заставил тебя снова это пережить. 

         Миша посмотрел на меня с горькой улыбкой, его глаза по-доброму смотрели на меня:  — Я не в обиде, Илья, что ты? Эти воспоминания всегда будут приносить боль и это то, что нельзя забывать. Особенно потому, что никто не понёс наказание!

        Мы расстались с Мишей, крепко пожав друг другу руки. Я шёл до метро в этот теплый майский вечер, сквозь мирную Москву, в свою хорошую сытую жизнь, понимая, что это только видимость. Война начата ещё тогда. И только отплатив за Одессу мы сможем её завершить. 

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.